...В давно не знавшей ремонта хрущевской "полуторке"...
...В давно не знавшей ремонта хрущевской "полуторке", на старом продавленном диване умирал Мальчиш-Кибальчиш.
Было это для него не внове, к смерти он привык - и когда расстреляли его буржуины, и когда зарубили шашками махновцы, и когда подстрелил на белом снегу финский снайпер-кукушка, и когда горящий немецкий танк переехал неглубокий окоп под Москвой и закрутился, втирая его в мокрую землю, и когда под Львовом темной ночью подкараулили у клуба бандеровцы, и даже на далекой вьетнамской земле, когда отдавал Мальчиш свой интернациональный долг новым друзьям.
Но как-то в этот раз было совсем грустно и обидно. А ещё - казалось, что навсегда.
Трижды стучали и звонили в хлипкую фанерную дверь. Первый раз агитаторы звали отдать на выборах свой голос за коммунистов. Мальчиш в тот раз промолчал, потому что помнил, как в горах Тибета, на подступах к Шамбале, шептал ему пересохшими губами ученый чекист Бумкин: "Мертвые слова не имут, голоса не подают, мертвые слова не имут, голоса не подают..." Это было все, что Бумкин вынес из Шамбалы и донес в горячке до Мальчиша. Схоронил его тогда Кибальчиш, вернулся в Москву и все доложил как есть, а вот слова въелись в душу, пригодились...
Второй раз звонили и сладкими голосами обещали поменять электросчетчик, дать новый ключ от домофона и выгодно вложить гробовые деньги на безопасный счет. В этот раз Мальчиш напрягся, достал из-под подушки наган с автографом товарища Дзержинского лично нацарапанным им на стволе, взвел курок. Но гости оказались с хорошим слухом и чутьем, сразу ушли, как только щелкнуло.
А в третий раз Кибальчиш и отвечать не стал. Лежал и слушал, как слабо постукивают в дверь, как позвякивает звонок. Лежал и ждал.
Потом в дверь ударили плечом - слабенько, но замок сдался, поскольку был ровесником пятидесятилетия Октября. Кто-то шаркающими шагами прошел на кухню, зажурчала вода, зазвенела посуда.
Потом Мальчиш-Плохиш прошел к дивану и сел в ногах. К старости он иссох, только щеки остались пухлыми. Глаза слезились, рука тряслась, когда он протянул стакан с водопроводной водой.
- Не хочу пить, - соврал Кибальчиш пересохшими губами.
Плохиш покачал головой, да и влил ему воду в беззубый рот.
- Опять ты, - сказал Кибальчиш. - Ну что ты снова явился, предатель?
- Потому что нужен я тебе, - ответил Плохиш. - Я тебе, ты мне. Мы как инь и ян.
- Как ин и янь, - поправил Кибальчиш. - Деревня...
- Университетов не кончал, - обиделся Плохиш. - Ну ты ж меня понял.
- Как там твои... буржуины? - спросил Кибальчиш.
Плохиш сплюнул на пол.
- Совсем плохи стали. Противно. А как там твои коммунисты?
Помолчали.
- Зачем пришёл? - спросил Кибальчиш. - Проводить? Так садись, недолго ждать. А то давай... вместе.
Плохиш молчал и только смотрел жадно на наган. Потом мотнул лысой головой и сказал с вызовом:
- А может я исправился? Может я теперь это... всеобщего счастья и равенства хочу?
- Бог в помощь, - посоветовал Кибальчиш. - А я всё.
- Нельзя тебе "всё"! - закричал Плохиш с испугом. - Никак нельзя! Давай... заново! Мы же друзьями были, помнишь?
- Так ты ж предашь снова, - сказал Кибальчиш.
Замолчал Плохиш, похлопал подслеповатыми глазами. Вздохнул.
- Наверное, да. Только надо, Кибальчиш! Надо! Я тут свою пра-пра-пра-правнучку видел... знаешь, кто она? Коуч!
Сплюнули оба, даже Кибальчиш не пожалел слюны. Потом протянул руку и сказал:
- Ну смотри...
Их дрожащие пальцы соприкоснулись и стало вдруг так ярко, будто тьмы и не существовало никогда. И в этом свете звонко хлопнула оплеуха, тонкий голос возмущенно завопил:
- Да за что?
- Наперед, чтоб снова не предал!
А когда свет погас, квартира была пуста, только в подъезде двое мальчишек хохоча бежали вниз по лестнице. Может быть это были просто соседи.
А может быть и нет.
А может и нет никакой разницы.
Потому что Мальчиш-Кибальчиш не может умереть.
Потому что ин и янь.
Было это для него не внове, к смерти он привык - и когда расстреляли его буржуины, и когда зарубили шашками махновцы, и когда подстрелил на белом снегу финский снайпер-кукушка, и когда горящий немецкий танк переехал неглубокий окоп под Москвой и закрутился, втирая его в мокрую землю, и когда под Львовом темной ночью подкараулили у клуба бандеровцы, и даже на далекой вьетнамской земле, когда отдавал Мальчиш свой интернациональный долг новым друзьям.
Но как-то в этот раз было совсем грустно и обидно. А ещё - казалось, что навсегда.
Трижды стучали и звонили в хлипкую фанерную дверь. Первый раз агитаторы звали отдать на выборах свой голос за коммунистов. Мальчиш в тот раз промолчал, потому что помнил, как в горах Тибета, на подступах к Шамбале, шептал ему пересохшими губами ученый чекист Бумкин: "Мертвые слова не имут, голоса не подают, мертвые слова не имут, голоса не подают..." Это было все, что Бумкин вынес из Шамбалы и донес в горячке до Мальчиша. Схоронил его тогда Кибальчиш, вернулся в Москву и все доложил как есть, а вот слова въелись в душу, пригодились...
Второй раз звонили и сладкими голосами обещали поменять электросчетчик, дать новый ключ от домофона и выгодно вложить гробовые деньги на безопасный счет. В этот раз Мальчиш напрягся, достал из-под подушки наган с автографом товарища Дзержинского лично нацарапанным им на стволе, взвел курок. Но гости оказались с хорошим слухом и чутьем, сразу ушли, как только щелкнуло.
А в третий раз Кибальчиш и отвечать не стал. Лежал и слушал, как слабо постукивают в дверь, как позвякивает звонок. Лежал и ждал.
Потом в дверь ударили плечом - слабенько, но замок сдался, поскольку был ровесником пятидесятилетия Октября. Кто-то шаркающими шагами прошел на кухню, зажурчала вода, зазвенела посуда.
Потом Мальчиш-Плохиш прошел к дивану и сел в ногах. К старости он иссох, только щеки остались пухлыми. Глаза слезились, рука тряслась, когда он протянул стакан с водопроводной водой.
- Не хочу пить, - соврал Кибальчиш пересохшими губами.
Плохиш покачал головой, да и влил ему воду в беззубый рот.
- Опять ты, - сказал Кибальчиш. - Ну что ты снова явился, предатель?
- Потому что нужен я тебе, - ответил Плохиш. - Я тебе, ты мне. Мы как инь и ян.
- Как ин и янь, - поправил Кибальчиш. - Деревня...
- Университетов не кончал, - обиделся Плохиш. - Ну ты ж меня понял.
- Как там твои... буржуины? - спросил Кибальчиш.
Плохиш сплюнул на пол.
- Совсем плохи стали. Противно. А как там твои коммунисты?
Помолчали.
- Зачем пришёл? - спросил Кибальчиш. - Проводить? Так садись, недолго ждать. А то давай... вместе.
Плохиш молчал и только смотрел жадно на наган. Потом мотнул лысой головой и сказал с вызовом:
- А может я исправился? Может я теперь это... всеобщего счастья и равенства хочу?
- Бог в помощь, - посоветовал Кибальчиш. - А я всё.
- Нельзя тебе "всё"! - закричал Плохиш с испугом. - Никак нельзя! Давай... заново! Мы же друзьями были, помнишь?
- Так ты ж предашь снова, - сказал Кибальчиш.
Замолчал Плохиш, похлопал подслеповатыми глазами. Вздохнул.
- Наверное, да. Только надо, Кибальчиш! Надо! Я тут свою пра-пра-пра-правнучку видел... знаешь, кто она? Коуч!
Сплюнули оба, даже Кибальчиш не пожалел слюны. Потом протянул руку и сказал:
- Ну смотри...
Их дрожащие пальцы соприкоснулись и стало вдруг так ярко, будто тьмы и не существовало никогда. И в этом свете звонко хлопнула оплеуха, тонкий голос возмущенно завопил:
- Да за что?
- Наперед, чтоб снова не предал!
А когда свет погас, квартира была пуста, только в подъезде двое мальчишек хохоча бежали вниз по лестнице. Может быть это были просто соседи.
А может быть и нет.
А может и нет никакой разницы.
Потому что Мальчиш-Кибальчиш не может умереть.
Потому что ин и янь.
