Ну или вот вам еще вариант. :) Скажите, как его зовут?

Ну или вот вам еще вариант. :) Скажите, как его зовут?
Дипсик, привет! Вот начало классической сказки "Буратино". Попробуй переделать ее в жесткое эпическое дарк фэнтези в стиле "Игры престолов", мрачное, но с легкой надеждой, с опасностями, магией и страданиями.
"Отличная идея. Вот как может начинаться эта история в жестоком мире дарк-фэнтези.
1. Проклятие Сизого Носа
В городе-призраке Ремеслен, что гниет на береску Туманого моря, жил Джузеппе, прозванный Сизым Носом за прожилки лопнувших сосудов и вечный запах дешевого джина. Его мастерская была последним приютом для сломанных вещей и умирающих надежд.
В тот день, когда небо окрасилось в цвет синяка, он искал хоть что-то, чтобы растопить очаг и отогнать сырость, пожирающую кости. Его рука наткнулась на полено — тяжелое, плотное, из черного дуба, будто пропитанное старой кровью. Древесина была холодной, как могильный камень.
«Хотя бы ножку для стола выточить», — хрипло пробормотал Джузеппе, натягивая очки, сведенные бечевой. Он поднял зазубренный топор.
Первый удар.
«Ой-ой… потише, молю тебя».
Голосок был не детским и писклявым, а хриплым, словно скрип несмазанных петель, полным такой древней муки, что у Джузеппе кровь застыла в жилах. Он отшвырнул топор, схватился за оберег из сушеного паука — тщетно. Осмотрел закутки, заглянул в пустой очаг, в трубу, откуда веяло пеплом и смертью. Никого. В горле встал ком страха, пахнущий медью.
Второй удар.
«Ой, БОЛЬНО же, говорю!» — взвыло полено, и из места удара выступила капля темной, почти черной смолы, медленно поползшая по дереву, словно слеза.
Джузеппе отполз, прислонившись спиной к холодной стене. «Джин… это проклятый джин», — бежала мысль, но он знал — не пил он сегодня. Безумие здесь было осязаемо, как нож в руке.
Он взял рубанок, руки дрожали.
«Ой, слушайте, чего вы щиплетесь? За что?» — голос стал пронзительным, отчаянным, в нем звенела бездна чужой боли.
И тогда Джузеппе понял. Душа. В древесине заточена душа. Проклятая, грешная, возможно, демоническая. Его старый враг, шарманщик Карло, как-то бредил о древней магии — о духах леса, захваченных в стволах, о жертвах, принесенных темными дровосеками из Черной Чащи. Полено было не топливом. Оно было тюрьмой.
В дверь, даже не скрипнув, вошел Карло. Он был тенью былого шарманщика: плащ из заплат, глаза потухшие, а вместо шарманки за спиной — ржавая алебарда, память о забытых войнах. Кашель раздирал его грудь.
«Что сидишь на полу, Джузеппе? Ждешь, когда земля сама заберет?»
«Подавился страхом», — прохрипел Джузеппе, не сводя глаз с полена. — «А ты?»
«Умираю медленно, — просто сказал Карло. — Ищу способ ускорить процесс или… заработать на хлеб. Хотя бы на яд вместо хлеба».
Идея, мерзкая и спасительная, оформилась в голове Джузеппе.
«Видишь полено? — с натянутой легкостью сказал он. — Бери. Вырежи из него марионетку. Там… там дух сидит. Заставишь его плясать, петь на площадях. Будет тебе и хлеб, и вино, и слава кукловода-колдуна».
С верстака донесся тот самый голос, но теперь в нем звучала не боль, а ледяная, зловещая надежда:
«Браво, Сизый Нос… Прекрасная мысль…»
Карло нахмурился, услышав голос из пустоты. Инстинкт старого солдата зашевелился, но отчаяние было сильнее. Он кивнул:
«Дай сюда эту дьявольщину».
Джузеппе, не раздумывая, схватил полено и сунул его другу, словно раскаленный уголь. Древесина словно ожила на лету, повернулась и со всей силы ударила тяжелым торцом Карло в висок. Тот пошатнулся, из пореза потекла кровь.
«Вот твоя благодарность, старый друг?» — прошипел Карло, хватаясь за голову.
«Клянусь, это не я! Оно само!» — завопил Джузеппе, пятясь.
«Лжешь! Ты всегда был пьяным крысой, а теперь стал и подлым убийцей!»
Ярость, горькая и знакомая, вспыхнула между ними ярче очага. Карло вцепился в сизый нос Джузеппе. Джузеппе схватил его за жалкие клочья седых волос. Они рухнули на грязный пол, избивая друг друга костлявыми кулаками, выплескивая годы нищеты и обиды.
А с верстака голос, низкий и полный мрачного восторга, нашептывал, подзуживал:
«Да… вот так. Ломайте кости. Проливайте кровь. Я так долго ее не видел… красной и теплой…»
Они отползли друг от друга, избитые, окровавленные, задыхаясь. Стыд заполнил мастерскую гуще тумана.
«Мир, Карло? — выдохнул Джузеппе, выплевывая зуб. — Не стоит оно того».
«Мир, — хрипло согласился Карло, поднимаясь. — Но долг ты мне заплатил кровью».
Он поднял с пола черное, тяжелое полено. Оно лежало смирно, просто дерево. Но в его глубине, оба старика чувствовали это кожей, дремало что-то ждущее. Голодное. Карло сунул его под свой дырявый плащ, кивнул на прощание и вышел в сгущающиеся сумерки, шагая к своей конуре на краю города.
Он нес не дрова. Он нес семя. Семя странной, ужасной надежды и грядущих страданий, из которого должна была произрасти не кукла, а нечто иное. Что-то с деревянной кожей и бездной вместо души.
Часть 2: Оживление Идола
Конура под лестницей в Доме Плача, где ютился Карло, была склепом для живых. Вместо очага на стене висел обрывок гнилого холста с убогими изображениями огня и котла — насмешка над теплом и сытостью. Запах плесени, старости и отчаяния висел густым туманом.
Карло бросил черное полено на стол, сколоченный из гробовых досок. Оно легло с глухим стуком, словно сердцебиение. Его перочинный нож, зазубренный и тупой, был последним инструментом, оставшимся от ремесла.
«Как назвать тебя, дух древесный? — прошептал он, поворачивая полено в дрожащих руках. — Назову-ка Буратино. Это имя несло удачу в старых легендах… Семья резчиков, носивших это прозвище… они, говорят, умели договариваться с деревом. Пока не исчезли все до одного».
Он начал резать. Сначала волосы — грубые, щепочные пряди. Потом — выпуклый лоб. Затем он наметил глаза-углубления…
Внезапно в этих углублениях что-то шевельнулось. Они не раскрылись — они проявились. Два пятна смолистой черноты, словно пустоты, уставились на Карло с бездонным, неживым любопытством. В них не было белого, только глубокая тьма, поглощавшая свет сальной свечи.
Карло сглотнул ком страха в горле, но не дрогнул. Он говорил с мертвецами на полях сражений. Что ему дух в дереве?
«Древесные очи… почему взираете вы с такой… пустотой?»
Кукла молчала. У нее не было рта. Карло вырезал скулы, острые, как у голодающего. Приступил к носу, намереваясь сделать его незаметным…
Но древесина под ножом будто ожила, пошла своим путем. Нос тянулся, вытягивался, становясь длинным, костяным шипом, изогнутым, как клюв хищной птицы. Карло попытался срезать кончик, но нож скользил, будто по железу, а нос извивался в его руках, хрустя и скрипя. В конце концов он остался — уродливо-длинным, пронзительным, словно созданным не для обоняния, а для того, чтобы тыкать и ранить.
Карло вырезал рот — тонкую, насмешливую щель.
Она тут же расползлась в широкой, беззвучной гримасе.
«Хи-хи-хи… ха-ха-ха…» — вырвалось из щели не смехом, а сухим, как шелест опавших листьев, скрипом. Из глубины высунулся узкий, красный, как свежая рана, червеобразный язык, поводя кончиком.
Карло игнорировал эти знаки. Он резал дальше, с ожесточением обреченного: плечи, туловище, руки с тонкими, цепкими пальцами…
Едва последний сустав был оформлен, деревянные пальцы впились ему в руку. Буратино не бил кулачками — он царапался, цеплялся, его движения были резкими, угловатыми, как у паука. Он щипал кожу Карло до синяков, его острый нос тыкался в лицо.
«Слушай! — прохрипел Карло, силой отрывая от себя цепкие щепки-пальцы. — Я тебя еще не завершил, а ты уже лезешь в бой! Что же будет, когда я дам тебе ноги?»
Буратино замер. Его смоляные глаза, не моргая, уставились на Карло. Взгляд был не мышиным, а взглядом голодного ворона, оценивающего падаль.
Из последних лучин, пахнущих горелым, Карло собрал ему длинные, неуклюжие ноги с плоскими, широкими ступнями. Работа была сделана. Он поставил деревянное создание на пол.
Буратино качнулся. Еще раз. Потом шагнул. Скрип, стук. Второй шаг. Рывок. Его движения были не плавными, а резкими, прерывистыми, будто невидимые нити дергали за суставы. Скок. Скок. Он помчался к двери, не оборачиваясь, проскочил порог и выплеснулся в темнеющий переулок.
«Вернись, тварь!» — закричал Карло, хватая плащ.
Но Буратино бежал, как марионетка в руках безумного кукловода: деревянные подошвы отбивали по булыжникам мертвенный, пугающий стук: ТУК-тук, ТУК-тук. Горожане не смеялись. Они замирали, крестились или прятали детей, глядя, как по улице дергается и скрипит неестественная деревянная фигура.
На перекрестке, где висели останки последних воров, стоял Дозорный. Не полицейский, а бронированный солдат в черном, с закрученными усами и шлемом с продольным гребнем. Увидев Буратино, он не расставил ноги. Он плавно выхватил тяжелую дубинку с шипами.
Буратино попытался юркнуть у него между ног. Дозорный был быстр. Он не схватил его — он ткнул дубинкой в тот самый длинный нос и пригвоздил деревянного человечка к стене, как насекомое.
«Эта… вещица твоя, старик?» — прогремел Дозорный, когда подбежал, задыхаясь, Карло.
«Я… я его создатель», — выдохнул Карло.
«Опасные игрушки. Смахивает на некромантию». Дубинка надавила, и нос Буратино треснул.
«Нет! Он просто… очень живой!» — взмолился Карло, пытаясь отцепить свое творение.
Он сунул Буратино в глубокий карман плаща. Тот отчаянно затрепыхался, выкидывая ноги. Карло чувствовал, как деревянные пятки бьют ему по ребрам. В конце концов, Буратино выскользнул, шлепнулся на мостовую и замер в неестественной позе, глаза остекленели, обратившись в простые деревяшки.
«Интересно, — произнес Дозорный, наклонившись. — Дело, кажется, попахивает ересью».
Собралась толпа. Шепот был зловещим:
«Говорят, старый шарманщик копается на старых кладбищах…»
«Древесина-то черная… это из Проклятого Леса?»
«Он вырезал себе демона, а теперь прикидывается дурачком».
Дозорный схватил Карло за шиворот стальным grip.
«Пройдем. Побеседуем у Коменданта».
Карло, спотыкаясь, поволокли по булыжникам. Его последний стон был полон прозрения:
«Ох… что же я выпустил на волю…»
Когда улица опустела, Буратино повернул голову с сухим скрипом. Его глаза снова стали черными и живыми. Он поднялся, отряхнулся и побежал домой — не прыжками, а той же жуткой, дергающейся рысью. В его деревянном черепе стучала одна примитивная, навязчивая мысль: «Еще. Надо больше. Больше всего.»
Часть 3: Пророчество и Отвержение
В каморке Буратино швырнул себя на пол у ножки стула. Мысли в нем кишели, как черви: короткие, жадные, хаотичные. «Чего бы еще? Чего?»
И тут раздался звук. Не тихий. А древний, вибрирующий, будто само дерево дома стонало:
«Кррии-крии… кррии-крии…»
Буратино дернул головой. «Кто здесь?»
«Здесь я».
На стене, над нарисованным очагом, сидело Существо. Оно было похоже на гибрид сверчка и призрака: полупрозрачное, с длинными дрожащими усиками и огромными, фасеточными, абсолютно бесстрастными глазами, в которых отражался весь убогий мир каморки.
«А, ты кто?»
«Я — Тот, Кто Нашептывает в балках. Говорящий Сверчок. Я живу в этих стенах дольше, чем этот город помнит свое имя. Я видел, как приходили и уходили такие, как ты».
«Здесь хозяин я! Убирайся!»
«Я уйду. Но сначала — совет. Не просьба. Предупреждение». Голос сверчка был похож на скрип ржавых весов судьбы. «Буратино. Слушайся Карло. Не беги. Учись. Иначе… тебя ждут не приключения. Тебя ждут Пытки Мира. За твою деревянную душу я не дам и праха от моли, что сдохла здесь до тебя».
«Почему?» — прошипел Буратино, и в его голосе впервые прозвучало не любопытство, а вызов.
«Увидишь. И заплачешь смоляными слезами».
«Советчик! Букашка старая!» — Буратино вскочил, его движения были резки и злы. «Я ЛЮБЛЮ опасности! Завтра я сломаю этот дом! Буду лазить по крышам и сбрасывать черепицу на головы! Буду выкалывать глаза уличным котам и поджигать бороды спящим нищим! Я придумаю такое, от чего ваш жалкий мир содрогнется!»
«Жаль тебя. Горько пожалеешь».
«ПОЧЕМУ?» — закричал Буратино, и его голос скрипел, как ломаемое дерево.
«Потому что в тебе нет сердца. Только щепа. А мир точит острые зубы о таких, как ты».
Ярость, внезапная и всепоглощающая, вспыхнула в Буратино. Он взобрался на стол, схватил тяжелый молоток для колки щепок — инструмент, которым Карло надеялся заработать, — и со всей силой, на какую были способны его деревянные руки, запустил его в Существо на стене.
Был негромкий хруст, будто лопнула сухая скорлупа.
Говорящий Сверчок не вздохнул. Он просто перестал трещать. Его призрачное тело дрогнуло, сложилось, и он упал за холст с нарисованным очагом. Навсегда. Тишина, что воцарилась после, была гуще прежней. Это была тишина опустевшего храма, из которого ушел последний бог.
Буратино спрыгнул на пол. Он не чувствовал ни страха, ни сожаления. Только пустоту, которую жаждал заполнить чем угодно — шумом, разрушением, болью других. Он посмотрел на дверь. Завтра. Завтра он начнет.
А в углу, за холстом, лежало раздавленное тельце. И последняя мудрость, которую оно унесло с собой, была проста: предостережения бесполезны для тех, в ком пробудили жизнь, но забыли вдохнуть душу.